Карусель тем сервиса MYBB2.Ru
Ссылка на тему: http://delirium.mybb2.ru/viewtopic.php?t=768

Режиссер: Фридрих Вильгельм Мурнау.

 
Режиссер: Фридрих Вильгельм Мурнау.
Страна: Германия
Жанр: немое, экспрессионизм
http://www.imdb.com/title/tt0016847/

Один из последних снятых в Германии фильмов великого Мурнау. Великого в том числе и внешне, этот бывший военный лётчик был очень высок, выше двух метров. Данный аспект как то незаметен по его изысканным фильмам, но я уверен, что опыт восьми крушений в небе над Францией не мог не отразится на творчестве. В "Фаусте" про это мне напоминают действительно великолепно снятые полёты Фауста и Мефистофеля. Но подлинная сила этого фильма - в борьбе света и тени. Как бы не банально это звучало.
Фильм сложнейший и совершенно не похожий на вариант Гёте. Достаточно заметить, что легендарная формула Гёте
Часть силы той, что без числа
Творит добро, всему желая зла.

перевёрнута сценаристами (а их три) на 180 градусов. Мефистофель так определяет Фауста:
[quote>Такой же плут, как остальные!
Он молится добру, но зло творит![/quote>
В результате возникает совершенно оригинальное произведение, что впрочем заметно уже по подзаголовку фильма "Одна Немецкая Народная Легенда". Миф о Фаусте вообще намного больше и сложнее книги Гёте, и что интересно, обычно фильмы на эту тему так-же основаны на народных представлениях. Хороший пример - гениальный "Урок Фауста" Шванкмайера.
Собственно немецкие критики были очень недовольны таким издевательством над классикой. Хороший образец этого мышления демонстрирует Зигфрид Кракауэр:
[quote>Перед отъездом в Голливуд Мурнау осуществил постановку еще одного суперколосса УФА - "Фауст" (1926). Концерн УФА предполагал превратить фильм в монумент культуры. В своем сценарии Ганс Кизер беззастенчиво перекроил Марло, Гёте и германские народные сказания, а выдающийся немецкий писатель Герхарт Гауптман сочинил к картине надписи. Технические ухищрения щедро расточались на изображение полетов ангелов и хитроумные дьявольские фокусы. Камера Карла Фройнда передвигалась на специальном приспособлении вверх и вниз среди просторных павильонных ландшафтов, забитых городками, лесами и селениями, а сделанные таким образом съемки давали возможность зрителю принять участие в путешествии по воздуху, затеянном Мефистофелем и омоложенным Фаустом. Их полет был подлинной сенсацией. Но ни операторские уловки, ни Герхарт Гауптман не могли возместить никчемность фильма, который криво истолковывал, если вообще не перечеркивал, идейные мотивы фаустовской легенды. Метафизический конфликт добра и зла был предельно вульгаризован, а сентиментальная любовная история Фауста и Маргариты исторгла у критика "Нэшнл борд оф ревью мэгезин" следующее замечание: "С высот мужественной версии Марло и философского построения Гёте мы докатились до уровня либретто, которое подвигло Гуно сочинить свою оперу". Фауст оказался не "монументом культуры", а монументальной витриной выдумок, при помощи которых выжимались деньги из национальной культуры. Допотопные театральные позы актеров изобличали фальшивость целого. Хотя за границей на долю "Фауста" выпал значительный успех, в самой Германии его встретили прохладно, В ту пору немцы оставались равнодушными к фаустовским проблемам и даже встречали в штыки любые переработки национальной классики.[/quote>
При всём уважении к Кракауэру, иногда он писал полную чушь. Особенно когда пытался расуждать о метафизическом значении, совершенно не чувствуя метафизики. Да, в середине фильма, после мрачнейших образов чумы, снятых даже лучше чем в "Носферату" и не менее мрачного эпизода грехопадения Фауста, укравшего невесту пока Мефистофель убивал жениха - вдруг возник совершенно сентиментальный эпизод, снятый в светлых тонах и в стилистике идиллии. Даже с элементами народной комедии. Все за всеми ухаживают, всё весело и романтично. Вот только этот проблеск мягкого света абсолютно необходим в структуре фильма, потому что без него не возник бы трагедийный накал в финале. Фауст, влюбившись в простую девушку Маргариту забыл о том, какую силу он несёт в себе, в результате полностью разрушив всё в её жизни. За один только момент, когда сошедшая с ума Маргарита опускает своего младенца в сугроб, считая что там кровать, фильму можно простить вообще всё. И финал уж точно не сентиментален, идея спасения через добровольное самосожжение вместе с своей жертвой несколько выпадает за рамки вульгарной критики социального толка.
А сейчас попрошу меня извинить. Я понимаю, что я уже всем надоел со своим Делёзом, однако в данном случае не могу не процитировать снова его "Образ Движение". В главе "Монтаж" он просто замечательно анализирует четыре основные довоенные киношколы. И самые лучшие страницы посвящены немецкому экспрессионизму. Анализируя динамику света и тени и концепцию "витальности", тайной жизни вещей постструктуалист Делёз поднимает неожиданно глубокие вопросы. В том числе и непосредственно связанные с рассматриваемым фильмом:

[quote>
По поводу контрастов белого и черного или вариаций светотени можно было бы сказать, что белое затемняется, а черное светлеет. Это напоминает мгновенно «схваченные» две степени освещенности, соответствующие возникновению цвета согласно теории Гете, синий цвет представляет собой осветление черного, желтый — затемнение белого И несомненно, вопреки попыткам монохромного и даже полихромного кино у Гриффита и Эйзенштейна, предшественником настоящего колоризма в кинематографе стал экспрессионизм.
Гете как раз и объяснил, что если взять два основных цвета, желтый и синий, и принять их за степени освещенности, то они будут восприниматься в интенсифицирующем движении, сопровождающемся с двух сторон красноватым отблеском. Интенсификация освещенности напоминает мгновение, возведенное в квадрат и выражаемое этим отблеском. Красноватый или сияющий отблеск пройдет все стадии интенсификации, перелива цветов, мерцания, мелькания, искрения, ореола, флюоресценции и фосфоресценции. Все эти аспекты отмечают этапы создания робота в «Метрополисе», а также создание Франкенштейна и его невесты. Штрогейм извлекает из них необычайные сочетания, в которые вовлекает живых людей, как злодеев, так и их невинные жертвы: так, в «Королеве Келли» простодушная девушка оказывается буквально меж двух огней, между огнем свеч на столе перед ней, отблески которого переливаются у нее на лице, и огнем в камине позади нее, образующем вокруг нее светозарный ореол (потому-то ей стало жарко, и она попросила снять окутывающую ее мантию...). Но подлинным королем всех этих этапов и примет, возвещающих сразу и пришествие дьявола, и гнев Божий, был все-таки Мурнау. Фактически Гете показал, что интенсификация с двух сторон (желтого и синего) не ограничивается красноватыми отблесками, сопровождающими ее из-за растущего воздействия сияния, но доходит до кульминации в пронзительном красном цвете, и это — третий цвет, обретший независимость, это чистая раскаленность или пламя ужасного света, которому под силу сжечь мир и его тварей. Это выглядит так, будто конечная интенсивность теперь, у предела собственной интенсификации, обнаруживает сияние бесконечного, от которого мы отправлялись. Бесконечное не переставало работать в рамках конечного, конечное же восстанавливает его в этой по-прежнему ощутимой форме. Дух не покинул Природу, он одушевил всю неорганическую жизнь, но смог себя там обнаружить и обрести лишь как дух зла, сжигающий всю Природу. Таков пламенный круг в сценах призыва к демону у Вегенера в «Големе» и у Мурнау в «Фаусте». Таков костер Фауста. Такова «фосфоресцирующая голова демона с очами печальными и пустыми» у Вегенера. Таковы пылающие головы Мабузе и Мефистофеля. Вот они, кульминационные моменты, встречи с бесконечным, которое стало духом зла: в частности, у Мурнау в «Носферату» мы встречаем не только все оттенки светотени, контражура и неорганической жизни теней, не только все моменты, через которые проходит красноватый отблеск, но еще и кульминацию, когда мощный свет (беспримесно красный) отделяет этот отблеск от сумеречного фона, выводит его из еще более явно обозначенной бездны и наделяет его подобием всемогущества, превосходящего его обыденную форму. Этот новый тип возвышенного отличается от применявшегося французской школой. Кант различал два типа возвышенного: математическое и динамическое, беспредельное и могущественное, чрезмерное и аморфное. Им обоим свойственно нарушение органического состава, ибо один тип выходит за его пределы, а другой — «взламывает» его. В случае с возвышенным математическим экстенсивные единицы измерения изменяются так, что воображению уже не удается охватить его, и оно наталкивается на собственные границы и аннигилирует, но уступает место мыслительной способности, благодаря которой мы постигаем безмерное или чрезмерное как целое. В случае же с возвышенным динамическим интенсивность достигает такой степени, что ошеломляет или уничтожает нашу органическую сущность, вызывая страх, но возбуждает нашу мыслительную способность, при помощи которой мы ощущаем себя выше того, что нас уничтожает, а затем обнаруживаем в самих себе некий сверхорганический дух, господствующий над всей неорганической жизнью вещей: и тогда мы утрачиваем страх, ибо осознаем , что наше духовное «предназначение» делает нас непобедимыми. Аналогично этому, по мнению Гете, пылающий красный цвет — не только страшный цвет, сжигающий нас, но еще и наиболее благородный цвет, который содержит в себе все остальные и порождает высшую гармонию, как хроматический круг, взятый в целом. Именно это происходит или же имеет возможность произойти в истории экспрессионизма, излагаемой нами с точки зрения возвышенного динамического: неорганическая жизнь вещей обретает кульминацию в огне, сжигающем нас и всю Природу, действуя как дух зла или тьмы; однако же этот дух, возбуждая в нас ощущение последней жертвы, вовлекает нашу душу в непсихологическую жизнь духа, а дух уже в равной степени не принадлежит ни природе, ни нашей органической индивидуальности — это божественная часть нас самих, вступающая в духовные отношения, когда мы оказываемся один на один с Богом как светом. Именно так возникает ощущение, будто душа к свету возвращается, но скорее, она воссоединяется со светозарной частью самой себя, испытавшей лишь идеальное падение, не столько погрязшей в мире, сколько просто упавшей в него. Пылающее становится сверхъестественным и сверхчувственным, как, например, жертва Эллен в «Носферату», или жертва в «Фаусте», или даже жертва Индра в «Восходе солнца».

Здесь кроется существенная разница между экспрессионизмом и романтизмом, ибо, в отличие от романтизма, речь идет уже не о примирении Природы с Духом, отчуждаемым от Природы и вновь покоряющим себя в себе самом: такая концепция подразумевала бы нечто вроде-диалектического развития все еще органической тотальности. Дело в том, что экспрессионизм в принципе только и постигает, что целое духовной Вселенной, порождающей собственные абстрактные формы, свои существа из света и свои согласования, кажущиеся ложными эмпирическому взгляду. От хаоса в жизни человека и в Природе экспрессионизм отстраняется*. Скорее даже он говорит нам, что ничего, кроме хаоса, нет и не будет, если мы не войдем в духовную вселенную, в существовании которой не слишком уверены и сами экспрессионисты: часто побеждает пламя хаоса,, и нам возвещают, что оно долго еще будет торжествовать победу. Словом, экспрессионизм непрестанно изображает мир в виде красного на красном, и первое красное отсылает к страшной неорганической жизни вещей, а второе — к возвышенной непсихологической жизни духа. В крайних случаях экспрессионизм обращается к крику, крику Маргариты или Лулу, знаменующим собой атакой же степени ужас перед неорганической жизнью, как и открытость духовному миру, быть может, иллюзорную.

*Ср. текст Воррингера об экспрессионизме как «искусстве стиля модерн», процитированный Бувье и Летра, р. 175—179. Несмотря на оговорки некоторых критиков, модернистская позиция Воррингера кажется нам весьма близкой взглядам Кандинского («О духовном в искусстве»). Оба они изобличают и у Гете, и в романтизме стремление примирить Дух и Природу, что означало индивидуалистический и сен-суалистский подход к искусству. Воррингер же и Кандинский, напротив, разумели под -«духовным искусством» союз с Богом, благодаря которому всё личное преодолевается, а Природа воспринимается на расстоянии, ибо личности и Природа — хаос, откуда должен выйти человек с мироощущением модерниста. Эти авторы даже не уверены, что их затея удастся, но у них нет иного выбора: отсюда замечания Воррингерао «крике» как единственном способе выражения в экспрессионизме, да и тот, вероятно, иллюзорен. Этот пессимизм, касающийся мира как хаоса, возобновляется в экспрессионистском кинематографе, где даже идея духовного спасения ценой жертвы встречается относительно редко. Мы находим ее преимущественно у Мурнау, реже у Ланга. Но ведь среди всех экспрессионистов Мурнау ближе всего тс романтизму: он сохраняет индивидуализм и «сенсуализм», которые с большей свободой проявятся в его американский период, в «Восходе солнца» и особенно в «Табу».[/quote>

Резюме:
Гениальный образец околоромантического варианта экспрессионизма. Фильм блестящий во всех отношениях. Но моим любимым фильмом Мурнау всё равно остаётся его камершпиле "Последний Человек".

Ссылка на тему: http://delirium.mybb2.ru/viewtopic.php?t=768



Внимание! Если вы считаете, что темы с вашего форума не должны присутствовать в карусели тем или в карусели присутствует содержимое, нарушающее нормы общепринятой морали, либо действующего законодательства - напишите нам на abusereport@mybb2.ru
 

создать форум