Карусель тем сервиса MYBB2.Ru
Ссылка на тему: http://slavanthro.mybb3.ru/viewtopic.php?t=2202

Timothy Snider The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuani

 
Timothy Snider

The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569-1999

Книга, которой не хватает в Кремле. В Америке издана одна из лучших современных работ о Восточной Европе
00:00 | 11 Апреля 2005г.
Автор: Ярослав Шимов
Timothy Snyder. The Reconstruction of Nations. Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569—1999. Yale University Press, New Haven & London, 2003.

Умение рассказывать о сложных и запутанных явлениях, событиях и процессах просто и доступно, не впадая при этом в грех примитивизации, — наверное, одно из важнейших для историка. Доступно оно, увы, далеко не всем. Книга профессора Йельского университета (США) Тимоти Снайдера «Реконструкция наций» — один из блестящих образцов дара просто и увлекательно повествовать о непростых вещах, оставаясь при этом на высоком уровне научного анализа.

Работа профессора Снайдера посвящена Восточной Европе — точнее, одному из ее «перекрестков», региону, входившему в XVI—XVIII вв. в состав многонациональной и многоконфессиональной державы — Речи Посполитой (РП), и являющемуся сегодня территорией четырех независимых национальных государств — Польши, Украины, Белоруссии и Литвы. Несмотря на отраженный в названии книги гигантский период времени, охватывающий более 400 лет истории региона, «Реконструкция наций» — это вовсе не изложение исторических событий 1569—1999 гг. Автор не ставит своей целью рассказать о том, что происходило на пространстве Речи Посполитой и ее преемников за последние четыре столетия, хотя волей-неволей в значительной степени делает это, приводя немало интересных и малоизвестных фактов. Однако ему самому явно интереснее показать, как из полиэтничной и при этом наднациональной (если толковать понятие «нация» в современном смысле) общности, каковую представляло собой население РП, сформировались современные нации — польская, литовская, украинская и белорусская.


1


Внимание автора сосредоточено на двух регионах, наиболее пестрых в прошлом в этническом отношении и потому наиболее показательных с точки зрения генезиса наций — Виленском крае, в первую очередь самом Вильнюсе/Вильне/Вильно , и украинско-польском пограничье, главным образом Галиции и Волыни. «О, Литва! Моя отчизна!» — эта фраза, с которой начинается «Пан Тадеуш», самое знаменитое произведение Адама Мицкевича, служит для Снайдера своего рода компасом, поскольку интерпретация и понятия «Литва», и наследия Мицкевича, и самой личности великого поэта прекрасно отражает процесс формирования современного польского, литовского и белорусского самосознания, национальных мифов и идеологий. «Для Мицкевича, — пишет Снайдер, — Литва была частью политической традиции уже исчезнувшей Речи Посполитой, а также олицетворением романтического идеала гармонии, красоты, энергии и радости... Для разделявшейся Мицкевичем идеи Литвы как страны многих народов, связанных общей польской судьбой (видимо, имеется в виду доминирование польской культуры в РП в последние два века существования этого государства. — Я.Ш.), были характерны противоречия, свойственные той эпохе, когда смысл понятия «нация» кардинально изменился» (с. 29).

Действительно, наднациональное государственно-политическое единство, в основе которого лежат в первую очередь общность территории, государственно-правового устройства и исторической традиции, а не культуры и языка, было характерно для многих европейских государств в период раннего Нового времени, когда, собственно, и оформилась идея современной государственности. Многие исследователи выделяют в Европе в последние примерно тысячу лет следующие исторические типы государственного устройства:

1) традиционное суверенное государство, оформившееся, с одной стороны, в результате разделения светской и духовной властей, а с другой — в результате закрепленного юридическим путем компромисса между властью государя и правами сословий;

2) небольшое торговое государство, в котором получают развитие элементы капиталистической экономики, раннебуржуазное общество и соответствующие государственно-правовые структуры (пример — итальянские города-государства XII—XVI вв.);

3) либеральное государство, в основе правового и политического устройства которого лежит идея свободы личности;

4) современное национальное государство, объединяющее и синтезирующее многие черты трех предыдущих типов .

Речь Посполитая, как и другая держава, объединявшая многие народы Центральной и Восточной Европы — монархия Габсбургов (в 1804—1867 гг. — Австрийская империя, в 1867—1918 гг. — Австро-Венгрия), принадлежала к первому типу. Особенностью, отличавшей РП от западноевропейских государств, да и от габсбургской монархии, не говоря уже о самодержавной России, была смещенность баланса ее политических сил от короны к сословиям, точнее, к дворянству (шляхте), поскольку именно оно составляло в польско-литовском государстве основу политической нации. Эта особенность, до предела ослабившая центральную власть и постепенно сделавшая корону игрушкой в руках влиятельных магнатских родов и их клиентелы, в конечном итоге погубила Речь Посполитую. Но нас в данном случае интересует иное: как и в Испании, Франции, монархии Габсбургов, в Речи Посполитой принадлежность к политической нации не определялась по этническому признаку . (Более того, в отличие от перечисленных государств, для РП была характерна и весьма высокая степень религиозной терпимости, по крайней мере до «казацких» войн середины XVII в.) Наметившееся доминирование определенной культуры и языка (в Речи Посполитой — польского, в монархии Габсбургов — немецкого и отчасти венгерского), во-первых, было обусловлено историческим и государственным (соответствующие языки были языками короны, правительства, государства), а не этническим фактором. Во-вторых, оно касалось только высших, образованных слоев общества, так как слои низшие не имели доступа к власти, не обладали или почти не обладали политическими правами и еще не выработали сколько-нибудь четкого национального самосознания, предпочитая отвечать на вопрос «Вы какого роду-племени?» — «Местные (zdější, tutаjszy, тутэйшыя) мы».

В конце XVIII и XIX столетии ситуация, однако, начинает меняться. Под влиянием экономического развития, сделавшего, в частности, более доступным по крайней мере начальное образование, возникают национальные культуры, уже не ограниченные высшими, «благородными» слоями общества. Начинается формирование современных наций и идеологии национализма, которую один из крупнейших специалистов в этой области Эрнест Геллнер характеризовал как «политический принцип, который превращает культурное единство в важнейшую социальную связь. Невзирая на иные формы связей между людьми, он ставит легитимность этих отношений в зависимость от того, принадлежат ли члены рассматриваемой группы к одной и той же культуре (или, выражаясь националистическим языком, к одной «нации»). Для экстремальных форм национализма культурное единство является необходимым и достаточным условием легитимной принадлежности к данному политическому сообществу: только носители определенной культуры могут быть его членами, и сделать это должны все носители данной культуры» . Подобные тенденции не обошли стороной и регион Речи Посполитой, с одним существенным «но»: сама РП перестала существовать как раз тогда, когда современный национализм уже родился, но находился еще в пеленках. Таким образом, в XIX в., когда взошла звезда Адама Мицкевича, как его литвинская ностальгия, так и нарождавшийся современный национализм, польский, литовский и (позднее) белорусский, были в равной степени visions, проектами, которые не соответствовали тогдашней политической реальности — бывшей РП, разделенной между тремя империями, — но предполагали изменение этой реальности на весьма отличных друг от друга принципах.

При этом, как отмечает профессор Снайдер, «русские власти поначалу сохранили польскую (в культурно-языковом смысле. — Я.Ш.) цивилизацию практически в том же виде, в каком она существовала в Великом княжестве Литовском. Это не так уж странно, как могло бы показаться. Правительство царя Александра (Первого. — Я.Ш.) было весьма далеко от современного национализма, сквозь призму которого русско-польские отношения рассматриваются сейчас» (с. 44). Действительно, и всплеск национализма (польского, литовского и белорусского), и активизация — в качестве реакции на это — русификаторской политики царских властей относятся к периоду после восстания 1863—1864 гг. — последней отчаянной попытки восстановить Речь Посполитую. Это восстание — предпоследнее событие, во время которого на исторической арене вновь показался призрак погибшего государства: движущей силой восстания на землях бывшего ВКЛ была польская по языку и культуре, но литвинская по политическому самосознанию шляхта, поддержанная частью местного крестьянства — преимущественно белорусско- и литовскоязычного. В то же время в ходе восстания появились знаки новой эпохи: Кастусь (Константин) Калиновский, лидер повстанцев на территории нынешней Белоруссии, распространял прокламации и издавал газету «Мужицкая правда» для крестьян на белорусском языке. Таким образом, зарождение современного национализма на землях бывшей Речи Посполитой осознавалось уже в то время. Последующие десятилетия принесли дальнейшее усиление этой тенденции. Литвинская мечта Мицкевича стала анахронизмом, а сам поэт оказался «присвоен» националистами разных народов бывшей РП, борющимися как с имперскими властями, так и между собой. Доживи Мицкевич до тех лет, он вряд ли обрадовался бы тому, что националисты стремятся сделать его отчизну вотчиной какого-то одного этноса — польского, литовского или белорусского. Но история была на стороне именно националистов, хотя не каждое из националистических движений Восточной Европы оказалось одинаково успешным.

Тимоти Снайдер подробно анализирует ситуацию в Виленском крае со времен Мицкевича до наших дней. Это весьма увлекательное, местами почти детективное чтение — настолько сложны и запутанны были порой взаимоотношения представителей различных национальных движений, как между собой, так и с имперскими властями. Те, в свою очередь, пытались играть на противоречиях между формирующимися националистическими идеологиями и потому, например, во второй половине XIX в. поощряли развитие образования на литовском языке — в пику польскому. Ведь польская культура, доминировавшая некогда в РП, воспринималась царским правительством как соперница культуры русской, каковой, по мнению властей России, суждено было стать доминирующей на вошедших в состав империи территориях бывшей Речи Посполитой. Преимуществом литовского национального движения была отдаленность литовского языка от языков всех соседних народов, что позволяло национальному движению литовцев развиваться на собственной культурно-языковой базе — ведь «литовские [национальные> активисты или священники, обращавшиеся к местным крестьянам на их родном языке, имели естественное преимущество перед русскоязычными чиновниками или польскоязычной шляхтой» (с. 47). В значительно менее выгодном положении оказалось национальное движение белорусов, поскольку по культурно-историческим причинам, в силу родственности белорусского языка как русскому, так и польскому (при значительно большей развитости русской и польской культур), «у белорусских активистов... было куда меньше преимуществ перед русскими или польскими соперниками». Именно поэтому «реализация идеи создания этнической Белоруссии... была значительно более проблематична, чем создание этнической Литвы» (с. 46—47).

Несмотря на соперничество национальных движений в Виленском крае (и на территории бывшей РП в целом), сосуществование формирующихся современных наций и их развивающихся культур — не стоит, кстати, забывать и о культуре виленской еврейской общины, одной из крупнейших и влиятельнейших в Центральной и Восточной Европе, — было достаточно мирным и даже взаимообогащающим. Положение изменилось после Первой мировой войны, когда местные национальные движения вступили в стадию борьбы за формирование собственных государств, основанных на принципе этнокультурного единства. (Единственным исключением здесь были евреи, у которых идеологию современного национализма до определенной степени заменил сионизм.) Создание национальных государств на обломках рухнувших наднациональных монархий стало основной исторической тенденцией в Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ) первой половины ХХ в. Такие государства были призваны материализовать мечту каждого из националистических движений о национальном единстве и монолитном в этнокультурном отношении обществе.

Однако действительность препятствовала реализации этой мечты по нескольким причинам. Во-первых, несмотря на распад двух крупнейших многонациональных империй, царской России и Австро-Венгрии, далеко не все населявшие их народы, вступившие в XIX столетии на путь формирования современных наций, получили возможность создать свои государства. Например, белорусам и украинцам сделать этого не удалось, если, конечно, не считать БССР и УССР национальными государствами, что было бы явной натяжкой. Во-вторых, этническая «чересполосица», издавна характерная для ЦВЕ, неизбежно приводила к тому, что на территории практически каждого из новых национальных государств находились весьма значительные этнические меньшинства. В силу специфики тогдашнего этнонационализма эти меньшинства «обречены были оставаться таковыми не только в статистическом смысле, но и в смысле политической, а то и гражданской второсортности» , или же ассимилироваться, утратив свою культурную самобытность, поскольку националистические правительства «были привержены идее культивирования одной национальной культуры на всей территории государства» . Применительно к Виленскому краю это означало насильственную ликвидацию его многонационального статуса и постепенное приведение местного населения к культурному «единообразию».

Так и произошло. После того, как в 1920 г. Вильно и его окрестности были присоединены к Польше, правительство этой страны, которое предпочло польский этнонационализм федералистской традиции Речи Посполитой, начало проводить в крае политику полонизации, хоть и не столь жесткой, как хотели наиболее радикальные польские националисты. (В 1920-е — начале 1930-х гг., несмотря на доминирование польского языка и культуры, Вильно оставался выдающимся центром белорусского национального движения; духовная и культурная жизнь местной еврейской общины также была весьма полнокровной.) После краха межвоенной Польши в 1939 г. Сталин «подарил» Виленский край Литве, для которой обладание Вильнюсом давно являлось важнейшей составляющей собственного националистического мифа — несмотря на то, что литовцы составляли на момент присоединения края к Литве лишь незначительное меньшинство его населения. Процесс превращения многонационального, преимущественно польско-белорусско-еврейского Вильно в литовский Вильнюс имел свое страшное продолжение во время Второй мировой войны, когда нацистскими оккупационными силами (увы, при активном участии литовцев) было уничтожено до 98% еврейского населения края, и завершился в послевоенные годы в Литовской ССР, когда, как отмечает Т. Снайдер, «Вильнюс стал литовским городом в современном смысле слова. При советской власти литовская культура ассимилировала город, где учился Мицкевич, реализовав давнюю мечту литовских националистов» (с. 91).


2


Феномену национал-коммунизма, парадоксальным образом реализовавшего националистическую программу под большевистскими, т. е. интернационалистскими знаменами, уделено немало внимания во второй части «Реконструкции наций», посвященной трагической истории западноукраинского пограничья — Галиции и Волыни. Рассказу о послевоенной ситуации в этом регионе, однако, предшествует подробный анализ возникновения украинского национализма и формирования современной украинской нации. В Галиции и на Волыни важнейшей чертой этого процесса стало противостояние украинского национального движения польскому культурному влиянию (в эпоху, когда эти области входили в состав Австро-Венгрии) и политике полонизации, проводившейся властями националистической Польши в межвоенный период. Снайдер демонстрирует причудливое переплетение этнокультурных, исторических, религиозных, политических и иных факторов в процессе генезиса украинской нации. «Социальные, религиозные и языковые отличия, появившиеся еще в эпоху Речи Посполитой, были теперь (речь идет о рубеже XIX—XX вв. — Я.Ш.) переосмыслены в терминах современного национализма... Греко-католическая церковь, порождение Речи Посполитой, сыграла заметную роль в формировании современной украинской нации. Одновременно римо-католичество стало знаком не только конфессиональной, но и национальной принадлежности — к польской нации... Точно так же кодифицированная разговорная украинская речь стала рассматриваться как национальный язык, в то время как польский перестал быть языком коммуникации и межкультурного обмена, превратившись, в свою очередь, в национальный язык [поляков>» (с. 131).

На примере Галиции и Волыни Т. Снайдер показывает диалектику культуры, истории и мифологии в процессе образования современных наций. Национальное движение, поначалу ограниченное небольшими группами энтузиастов-интеллигентов, возникает в момент, когда происходит расширение культурного пространства за счет доступа к «высокой» культуре (благодаря системе более или менее всеобщего образования) широких слоев населения. Национальные активисты разрабатывают идеологию своего движения, перерабатывая и иногда даже искажая историческое и культурное наследие своего народа — во имя идей «национального возрождения», а на самом деле — рождения нации, так как древние традиции, на которые часто опираются националисты, имеют мало общего с характером и структурой современной нации. Нация возникает как миф, но превращается в реальность по мере того, как все большее число людей обретает национальное самосознание и начинает идентифицировать себя с этой нацией. При этом для националистической идеологии необходим образ «значимого другого» (significant one). Противопоставляя себя ему, нация укрепляет собственную идентичность. Для литовских националистов такими «значимыми другими» были в первую очередь поляки; для украинских националистов в Галиции и на Волыни — также поляки, а в областях, входивших в состав Российской империи, — русские; для националистов польских — русские (в «Конгресовке» — центральной Польше, попавшей после раздела РП в состав России), немцы (в западных польских областях, отошедших к Пруссии), украинцы (в Галиции и на Волыни) и т.д.

От «значимого другого», однако, лишь один шаг к образу врага, и большинство современных национализмов на определенном этапе истории этот шаг делают. Точно так же как принадлежность к одному этносу и его культуре становится для националистов необходимым и достаточным условием принадлежности к нации, этнические и культурные атрибуты «враждебной» нации становятся достаточной причиной для гонений на их носителей, вплоть до физического уничтожения оных. Это и есть пик радикального национализма, та грань, где кончается стремление к самости и начинается желание утвердить эту самость за счет уничтожения самости соседа. Первыми приносятся в жертву те, кто лучше всего вписывается в образ «враждебного чужака» благодаря своим наиболее резким культурным, религиозным, психологическим отличиям от националистически настроенного большинства. В странах ЦВЕ такими «чужаками» издавна были евреи, и именно здесь, видимо, следует искать причины их массового уничтожения в 1940-е гг. не только нацистами, но и представителями народов, которые сами страдали от нацистской оккупации — поляков, украинцев, литовцев и проч. Евреи оказались очень удобной и «естественной» мишенью для разнообразных радикальных националистов, а идеология нацистских оккупантов как бы «освятила» их погромную деятельность. Вот и получилось, что в начале 1940-х «тысячи украинских (и не только. — Я.Ш.) мужчин совершили политические убийства, служа делу, которое вряд ли могли назвать своим — «тысячелетнему рейху» Адольфа Гитлера» (с. 160). К 1943 г. многочисленные еврейские общины Галиции и Волыни были фактически уничтожены.

Тогда пришел черед сведения счетов между давними противниками — украинскими и польскими националистами. Их первое открытое столкновение вылилось в 1918—1919 гг. в кровопролитную, хоть и непродолжительную войну между только что восстановившей свой суверенитет Польшей Юзефа Пилсудского и провозглашенной галицийскими национальными активистами Западноукраинской народной республикой. Это была война не только двух нарождающихся современных наций, но и двух социальных укладов — сельского (в селах преобладало украинское население) и городского (города со времен Австро-Венгрии оставались в культурно-языковом отношении преимущественно польско-еврейско-немецкими). Победу одержали поляки, включившие Галицию и Волынь в состав своего национального государства и проводившие по отношению к украинскому национальному движению в этих регионах в 1920—1930-е гг. весьма жесткую политику: «Очень немногие ведущие [польские> политики воспринимали национальные устремления украинцев и иных меньшинств всерьез, и очень немногочисленны были попытки предложить этим меньшинствам привлекательные альтернативы национализму и коммунизму» (с. 150).

В 1943 г. польско-украинская война, несмотря на нацистскую оккупацию (а в какой-то мере и благодаря ей, так как немецкие власти не имели ничего против взаимного уничтожения двух славянских народов), вспыхнула с новой силой. В книге Т. Снайдера немало шокирующих свидетельств очевидцев и участников тех страшных событий — о невероятной жестокости, с которой велась обеими сторонами — Украинской повстанческой армией (УПА) и польской партизанской Армией крайовой (АК) — эта война на уничтожение, в которой все решала этническая принадлежность людей, десятилетиями и веками живших бок о бок, но разделенных теперь слепой националистической ненавистью. При этом появлялись самые изощренные идеологические «обоснования» творимых жестокостей — вроде цитируемой Снайдером резолюции съезда Организации украинских националистов (1943): «Польское империалистическое руководство является лакеем иностранного империализма и врагом свободы народов. Оно вовлекает польское меньшинство на украинских землях в борьбу против украинской нации, и тем самым помогает германскому и советскому империализму уничтожать украинскую нацию» (с. 174). В результате этой войны на уничтожение погибли десятки тысяч людей, многие деревни, как украинские, так и польские, были сожжены дотла, их население, включая маленьких детей — уничтожено до последнего жителя.

А в 1947 г. пришел черед операции «Висла», в ходе которой десятки тысяч украинцев, еще остававшихся на территории Польши (в новых границах, установившихся после войны), были выселены — по большей части на территорию УССР, некоторые же — в отторгнутые у Германии и переданные Польше регионы. В свою очередь, те галицийские и волынские поляки, которым удалось выжить в страшные предыдущие годы, были депортированы из родных мест в «новую» Польшу. Эти операции, сопровождавшиеся уничтожением отрядов УПА, которые оставались на польской территории (в СССР «бандеровцы» сопротивлялись до середины 1950-х гг.), были частью политической стратегии советского руководства и его коммунистических сателлитов, которые парадоксальным образом реализовали, не стесняясь при этом в методах, мечты националистов об этнически гомогенных обществах. Лидер польских коммунистов Владислав Гомулка откровенно заявлял: «Мы должны выбросить их (в данном случае речь шла о немецком населении западной Польши, но то же относилось и к украинцам на востоке. — Я.Ш.), поскольку все государства строятся по национальному принципу, не по принципу [автономных> национальностей!» (с. 187). По мнению Снайдера, «польские коммунисты взяли на себя ответственность за создание моноэтничного государства. Это принесло им поддержку, на которую они в ином случае не могли бы рассчитывать» (там же).

Автор «Реконструкции наций» полагает, что именно мимикрия традиционной коммунистической национальной политики, ее превращение в национал-коммунизм, наиболее яркими примерами которого были коммунистическая Польша и советская Литва, способствовало относительной долговечности коммунистических режимов в Восточной Европе. Восточноевропейский коммунизм стал составной, хоть и весьма специфической частью процесса «реконструкции наций». Хотя в ряде случаев, — например, на востоке Украины и в Белоруссии — коммунистический режим продолжал служить идеологической оболочкой традиционной имперской политики. Здесь не было противоречия: советское руководство, главной задачей которого было обеспечение управляемости подвластных ему территорий, модифицировало свою политику в зависимости от того, насколько далеко зашел на тех или иных из этих территорий процесс формирования («реконструкции») наций. Польша стремилась стать национальным моноэтничным государством еще до Второй мировой войны и в конце концов стала им после нее, но — в обмен на лояльность по отношению к Москве и коммунистической идеологии, лишь слегка окрашенной в националистические тона. Иными словами, национализм использовался коммунистами в качестве инструмента удержания власти там, где они понимали, что обойтись без него невозможно.


3


Тому, как польское общество комбинировало собственную наднациональную (федералистскую), националистическую, национал-коммунистическую, а затем и демократическую традиции, посвящена третья часть работы Т. Снайдера — «Обновленное польское отечество» (“The Reconstructed Polish Homeland”). Это исследование трансформации взглядов польской политической и культурной элиты в 1950—1980-е гг. Отважусь назвать его уникальным, поскольку, насколько мне известно, за пределами Польши столь масштабная попытка анализа позиций польского общества по отношению к собственному государству и его восточным соседям до сих пор не предпринималась. Снайдер, в частности, пишет о концепции журнала «Культура» — одного из наиболее влиятельных эмигрантских польских изданий, которое издавалось в Париже и прекратило свое существование только со смертью его основателя Ежи Гедройца в 2000 г., — основанной на сочетании двух давних польских политических традиций: федералистской, идущей от Речи Посполитой, продолженной (хоть и не совсем удачно) Ю. Пилсудским и предполагающей объединение ряда восточноевропейских народов в рамках свободной федерации при естественном культурном лидерстве Польши, — и национал-демократической, связанной с именем Романа Дмовского и делающей упор на интересах Польши как национального государства поляков. Как отмечает Т. Снайдер, концепция «Культуры», у руля которой стояли Е. Гедройц и Ю. Мерошевский, «взяла от Пилсудского романтизированное отношение к Литве, Белоруссии и Украине... От Дмовского же был взят принцип прагматизма — исключая его нереалистическое предположение о компромиссе с Москвой за счет литовцев, белорусов и украинцев. Из послевоенного порядка, созданного Сталиным и Берутом ... была взята нерушимость и желательность государственных границ, проведенных в соответствии с национальным принципом» (с. 225). Она не была воспринята ни в эмигрантских кругах, ни в самой Польше сразу и без проблем. Однако после крушения коммунизма в конце 1980-х гг. именно эта концепция была положена в основу внешней политики новой, демократической Польши.

Тимоти Снайдер считает данную метаморфозу почти чудом, поскольку ни внешние, ни внутриполитические условия не способствовали победе этой центристской политической линии. По мнению Снайдера, выдающуюся роль в выработке и закреплении основных направлений «восточной» политики Польши на рубеже 1980—1990-х гг. сыграл тогдашний министр иностранных дел К. Скубишевский. Он считает большой заслугой Скубишевского организацию «двухуровневой» политики по отношению к СССР, когда Варшава параллельно развивала отношения как с союзным центром, так и с отдельными республиками, уже в то время (1989—1991) предполагая, что Советский Союз может распасться. Другой важной составляющей этой политики было то, что «Скубишевский неоднократно провозглашал, что у Польши нет территориальных претензий к Литве (из-за Виленского края. — Я.Ш.) или к какому-либо иному соседнему государству, и говорил сторонникам ревизии границ, что воплощение их концепций могло бы привести к кровавой войне и спровоцировать аналогичные претензии Германии [к Польше> на западе» (с. 240). В конечном итоге именно этот подход, основанный на отсутствии территориальных претензий к соседям и нежелании трансформировать исторические споры (с Литвой — из-за Виленского края, с Украиной — из-за операции «Висла», Львова и Волыни, с Белоруссией — из-за католического меньшинства в этой стране и т.д.) в насущные задачи внешней политики и принес Польше неожиданный успех — нормализацию отношений со всеми соседями (кроме России) и отсутствие приграничных и межэтнических конфликтов, столь характерных 10—15 лет назад для иных уголков Европы, прежде всего Балкан.

Как отмечает Т. Снайдер, в данном случае «польская позиция разительно отличалась от российской, по-прежнему предполагавшей, что Украина и Белоруссия являются “исконно русскими”землями — на том основании, что их государственность, как и российская, происходит от Киевской Руси... Для такой оценки нет исторических оснований, ведь земли сегодняшних Белоруссии и Украины после распада Киевской Руси входили в состав Великого княжества Литовского (1289—1795) и Речи Посполитой (1569—1795). И в составе этих стран указанные земли были много лет известны как Русь. Московия (с 1721 г. — Российская империя, с 1922 г. — Советский Союз) постепенно осуществляла свою экспансию на земли этой Руси. Тем не менее Киев попал под управление Московии лишь в 1667 г., спустя более чем четыре столетия после распада Киевской Руси... Вильнюс и Владимир-Волынский, важные культурные центры, в которых некогда развивался язык средневековой Руси, еще в межвоенный период входили в состав Польши... Исходя из этого, можно сказать, что у польской дипломатии было по меньшей мере столько же оснований для выдвижения “исторических” претензий, сколько и у российской. Однако Польша решила оставить в стороне эту метаисторию, признав своих восточных соседей в качестве равных ей национальных государств» (с. 261). В том, какие это имело последствия, можно было убедиться минувшей зимой, когда в Киеве польского президента приветствовали овациями, которых вряд ли дождался бы там президент российский. Главная ошибка, которую допустила в своей политике по отношению к ближайшим соседям Москва (и которой удивительным образом удалось избежать Варшаве) — это фактический отказ признать такие страны, как Украина и Белоруссия, равноправными независимыми государствами.

Увлечение геополитическими теориями и терминологией («историческая близость», «сферы влияния» и проч.) вообще сыграло злую шутку с российской политикой в постсоветский период. Россия в значительной степени «не заметила» завершения процесса формирования политических наций в ряде соседних стран, начатого еще в позапрошлом столетии и заторможенного или искаженного в советскую эпоху. То, что 60—80 лет назад сопровождалось кровавыми межэтническими конфликтами, на сей раз, к счастью, протекало мирно и относительно спокойно — во многом благодаря существованию альтернативы, которой представлялась определенной части политической элиты стран СНГ европейская интеграция. Именно распространение европейских стандартов, предполагающих мирное разрешение конфликтов, на межгосударственные и межнациональные отношения в ЦВЕ позволило этому региону избежать нового катастрофического всплеска радикального национализма, который пережили Балканы. Россия сыграла в этом смысле неоднозначную роль, в одних случаях (Крым, отчасти Приднестровье) выступив в качестве стабилизирующего фактора, в иных (Абхазия, Южная Осетия) — скорее наоборот. Однако в любом случае Москве не удалось сделать следующий шаг — к равноправному сотрудничеству с соседями по СНГ, которых то пытались «подкупить» дешевыми энергоносителями, то оказывали на них грубое политическое (как в случае с президентскими выборами на Украине) или экономическое («газовые войны» с Белоруссией) давление. Результаты такой политики, опиравшейся прежде всего на идеологические схемы и псевдоисторические концепции, вряд ли можно признать удовлетворительными — при том, что Россия имела очень выгодные стартовые позиции для поддержания и усиления своего влияния на постсоветском пространстве.

Именно поэтому книгу Тимоти Снайдера, анализирующую важнейшие тенденции формирования четырех современных восточноевропейских наций, их взаимоотношения в прошлом и настоящем и перспективы развития в ближайшем будущем, можно считать своего рода учебником, чрезвычайно полезным не только для тех, кто интересуется проблемами восточноевропейского региона, но и для тех, кто определяет политику России в этом регионе. Было бы весьма отрадно, если бы эта книга дождалась перевода на русский язык.






In this ambitious and remarkable book Timothy Snyder attempts to address one of the big questions in modern historiography: how terms such as nations change their meaning over time. His chosen methodology is the use of narrative history and particular case studies. These, he argues, are indispensable to his task because they offer political perspective and at the same time undermine the myth-making of vested interests. His chronological starting point, 1569, marks the foundation of the Polish-Lithuanian Commonwealth in the Lublin Union, and his book ends with the entry of Poland into NATO which, he claims, rewarded Polands sensitive approach to relations with its neighbors, Lithuania and Ukraine. He admits that the choice of 1569 is an untraditional starting point but he chooses it because, in order to recognize change, "it is best to accept the unmistakable appearance of a single modern nation." In making this choice Snyder rejects the traditional approach of national histories which purport to show the continuous development of the nation from the medieval period to the present. Snyder is interested in how the early modern nation of the Polish-Lithuanian Commonwealth, multi-lingual, multi-ethnic, multi-religious, evolved into four nation states, Poland, Lithuania, Ukraine and Belarus, named after the nations of the Commonwealth, in which language defined communities. How, in short, did four modern national ideas arise from a single early modern one? One might question Snyders use of the term "nation" in the context of the Polish-Lithuanian Commonwealth even though contemporaries used the word. Better surely to substitute the word "state" (a non-national state as Miłosz prefers to call it) and leave nation to the post-Herderian world? Yet Snyders approach at least shows how the content of the word "nation" evolved over centuries.

The book is divided into three sections. The first entitled "The Contested Lithuanian-Belarusian Fatherland" concentrates on the city of Vilnius and asks how the city became "Lithuanian in a modern national sense, in population and culture. Snyder shows how modern national ideas emerged in competition with the early modern version, and how the states of Lithuania and Poland were created after the First World War. But these were states in which the idea of the ethnic nation "were not yet hegemonic," that is to say they were not ethnically homogeneous. While this is obvious in regard to Poland, in Lithuanias case he means that the country would not have been homogeneous in the inter-war years if it had been able to incorporate the Vilnius region in the new state, which it passionately wished to do on grounds of tradition and history, though the ethnic and linguistic composition of its inhabitants was barely Lithuanian at all. The second section shows how ethnic cleansing, deportations, and genocide emptied multi-cultural cities (and countryside to a lesser extent) and cleared the way for modern nationalism. Here Snyder concentrates on the war and immediate post-war experience of Poles and Ukrainians and on their mutual ethnic cleansing. As he shows, these cleansings claimed more than 100,000 lives and forced 1.4 million resettlements.

The third section asks whether nation states can come to terms with such history. For example, after 1989-91 "every imaginable cause of national conflict could be found among the four states," among them contested frontiers, provocative minorities, revanchist claims, memories of brutality and aggression, and national myths. Why was there not a blood bath in the lands of the former Polish-Lithuanian Commonwealth as there was in the Balkans? Snyders answer, which he has rehearsed in earlier articles, carries conviction. It is that Poland developed an eastern policy which was "aware of modern nationality" and was able to develop a "stable geopolitical order." Polands mission was to accept existing frontiers, to make no territorial claims and to live in harmonious and constructive relations with its neighbors. This policy rejected the ideas of most Polish emigre circles abroad which longed for the reversal of Yalta and the reinstatement of the frontiers of the Treaty of Riga. Snyder makes the credible claim that the simplest evidence of Polish success is Western ignorance of the historical rivalries and wartime cleansings that his book describes.

Section One relies mainly on previous historiography, while the second section depends far more heavily on archival and other primary source research. The latter marks a major advance in English language historiography in describing and analyzing little-known events such as ethnic cleansing in Western Ukraine and Operation Vistula. For this reviewer, the final section is the most fascinating in what is by any standards a stimulating and innovative piece of historical scholarship. Snyder argues quite forcefully that the Polish grand strategy between 1989 and 1991 of accepting Lithuania, Ukraine and Belarus as nation states and confirming Soviet-era borders was prepared in emigration and was debated for fifteen years before 1989. Its authors were Jerzy Giedroyc, the editor of the Paris Kultura, and Juliusz Mieroszewski, one of the journals major contributors. Giedroyc hailed from Minsk now in Belarus and once a major city in the Polish-Lithuanian Commonwealth, and Mieroszewski spent his youth in Galicia, so both were familiar with the eastern borderlands of the old Commonwealth. Mieroszewski advanced the romantic, but nevertheless ultimately realist, idea that the Soviet Union would eventually collapse, and that Poland needed to develop an anticipatory eastern policy which respected existing borders. This, he argued, would be in Polands national interest because it would win approval from eastern neighbors who might otherwise become antagonistic, and it would at the same time remove the old Polish-Russian competition in the region.

However, some readers will be skeptical of Snyders insinuation that Mieroszewskis influence on the Polish opposition was clear in the 1970s. This falls into the fallacy of post hoc, propter hoc. PPN, the Polish Independence Compact, published a programme, he asserts, whose eastern policy followed Kultura. Similarly he claims that by 1980 "a consensus in favour of the Kultura programme was apparent among the Polish opposition intelligentsia who would play important roles in Solidarity." But he adds, and possibly fatally to this part of his thesis, that the Kultura programme could be reconciled with important trends in Polish politics, religion and scholarship. And, an even more telling admission, the Polish regime itself accepted that Polands borders were where they belonged, and the Church, not least Pope John Paul II, were urging the need for reconciliation with Polands eastern neighbors. Solidarity ensured that these ideas were incorporated in its resolutions, propagated the notion that Polands eastern neighbors were its equals, and embedded this emerging strategy in a mass popular movement.

The question then remains, how great was the influence of Kultura in the shaping of Polands eastern policy and to what extent was it the product of indigenous forces and currents? Snyder has made a valiant effort to enhance Kulturas influence but fails to offer totally convincing evidence in his support. Yet all historians and political scientists interested in the transition from the early modern to the modern world, in nations, nationalism and nation-building, in how a conscious state policy based on national interests can overcome damaging national myths and defuse centuries-old antagonisms, how in short internecine warfare can be avoided, will be in Timothy Snyders debt for his stimulating, readable and thought-provoking book.


Was ist das eigentlich, was ein Buch gut macht? Welche Merkmale muss man finden, um zu sagen, ein Buch sei hervorragend und extrem lesenswert? Und warum aller Fehler zum Trotz sind bestimmte Bücher als epochal einzustufen?

Dies waren meine Überlegungen, die ich nach der Lektüre des Buches von Snyder hatte. Obwohl ich immer wieder von den Forschungen der amerikanischen Universitäten bezüglich Osteuropa enttäuscht war, obwohl zwischen pseudopostmodernistischem Blablabla, oberflächlicher Detailfixierung und massenmedialer Selbstdarstellung kaum Rosinen in Amerika zu finden sind, war Snyder schon früher ein Begriff für mich. Sein Buch über Kazimierz Kelles-Krautz halte ich für sehr klug und seine ersten "Leseproben" des gegenwärtigen Buches, etwa seinen Aufsatz über ethnische Säuberungen in Wolhynien, für viel versprechend. (1)

Und "The Reconstruction of Nations" ist tatsächlich ein großes Buch. Snyder hat eine titanische Aufgabe auf sich genommen und ist dabei erfolgreich gewesen. Das Buch leidet auch unter diesem gewissen Blablablatum, Oberflächlichkeit und Massenmedialismus, die ich genannt habe, es besitzt jedoch gerade das Nötigste davon, um es erträglich und leicht zu machen, und es bringt uns auch einige Neuigkeiten und eröffnet sogar neue Felder der historischen Darstellung in der Nationalismusforschung.

Die Hauptthese des Buches ist schon am Anfang klar: "When do nations arise, what brings ethnic cleansing, how can states reconcile?" (S. 1). Und auf eine sehr elegante Weise zeigt Snyder, wie Nationen aus alten Reichen und multikulturellen staatlichen Traditionen wachsen, und wie neue - das heißt ethnische - nationale Selbstverständnisse geschaffen werden, wie diese Nationen durch ethnische Säuberungen homogenisiert werden und wie schließlich eine gewisse Aussöhnung zustande kommt.

Der Raum, den Timothy Snyder ausgewählt hat, erstreckt sich von der Ostsee bis zum Schwarzen Meer, über das Intermarium, wo einst Polen-Litauen das größte Reich kontinentalen Europas war. Man könnte das einen gewissen Trick nennen, weil diese Territorien einen Extremfall bilden, und so können die Thesen Snyders von Anfang an als self fulfilling prophecies gelten. Allerdings beschreibt der Autor souverän die unglaublich tragische, gleichzeitig aber auch lehrreiche Geschichte des Zerfalls des alten Reichspatriotismus in mehreren Stücken vom neuen ethnischen Nationalismus.

Mit seiner prägnanten Erzählung macht Snyder nachvollziehbar, wie zum Beispiel Ethnizitäten konstruiert werden, wie ein einziger Dichter der "nationale" Dichter für zwei, drei ethnische Gemeinschaften werden kann, wie eine Person über verschiedene nationale Identitäten verfügen kann, und wie diese Identitäten auf fast freiwillige Weise ausgewählt sein können. Snyder nimmt jedoch die nationalen Gefühle und die kulturellen Konstruktionen des Nationalismus ernst, und das ist ein wichtiger Unterschied zu den "Aufklärern" aller Coleurs, die Nationalismen "entlarven" wollen, statt sie zu verstehen.

Der Höhepunkt des Buches ist zweifelsohne die Darstellung der multiplen ethnischen Säuberungen in der Zeit zwischen 1939 und 1947. Es gelingt Timothy Snyder, die komplexen Zusammenhänge der Verbrechen zu erörtern, und dabei nicht ein einziges Mal mit dem Finger auf einen isolierten Täter zu zeigen. Snyder hat eine ausgezeichnete Fähigkeit, Empathie gegenüber allem und allen zu empfinden, was die historische Rekonstruktion der vieldeutigen Vergangenheiten der gegenseitigen Gemetzel zwischen Deutschen, Polen und Ukrainern möglich macht.

Das transnationale Moment ist auch gut eingefangen: Snyder hat keine Geschichte Polens (oder Litauens, oder Weißrußlands oder der Ukraine) geschrieben, vielmehr hat er eine Erzählung (betont sei das Wort!) der Verflechtungen und der Kollisionen zwischen verschiedenen imaginierten Gemeinschaften verfasst.

Allerdings ist "Polen" der Held seines Epos, glücklicherweise aber kein "Polen" in der Opferrolle, wie es so oft sowohl von polnischen als auch deutschen Historikern bevorzugt wird, sondern ein erfolgreiches und selbstbewusstes "Polen", das eine historische Mission erfüllt hat. Timothy Snyder honoriert etwas, was für die meisten Europäer, Deutsche eingeschlossen, unbemerkt geblieben ist: die unglaubliche Leistung seitens polnischer politischer und kultureller Eliten, den sich durch den Verfall der Sowjetunion und die Geburt neuer Staaten in den von Polen historisch beanspruchten Territorien ergebenden Gefahren zu begegnen und, ohne nennenswerten Revanchismus, eine vorbildhafte Politik der guten Nachbarschaft und des friedlichen Zusammenlebens zu betreiben.

Diese Stärke des Buches wird allerdings gleichzeitig geschwächt, weil Snyder die ganze Neuostpolitik Polens aus den emigrierten Kreisen um Jerzy Giedroys herleiten lässt. Ohne die wichtige Rolle der Zeitschrift "Kultura" relativieren zu wollen, plädiere ich für eine funktionalere, geopolitischere Erklärung. Und man sollte auch nicht die Wirkung langjähriger Diskurse der Kommunisten aus den Augen verlieren: die Überzeugung über die Richtigkeit des Verlaufs der Ostgrenze ist jetzt fest in der Mitte der polnischen Gesellschaft eingebürgert.

Das einzige wichtige Problem von "The Reconstruction of Nation" scheint mir der Stil und die Struktur zu sein. Timothy Snyder verfügt über exzellente handwerkliche Fähigkeiten, seine Prosa ist oft reizend und lebhaft, aber die extreme Komplexität des Subjekts läßt ihn scheitern. Nein, ich gehe zu weit. Das Buch ist auf keinen Fall gescheitert! Die chronologische Dichtungsweise macht strukturelle Unregelmäßigkeiten unvermeidbar, die Vielfalt des Beschriebenen braucht Wiederholungen, um nicht die Pfaden zu verlieren. Die Wandlungen der Perspektive zwischen Stadtgeschichte, regionaler, politischer, dann kulturpolitischer Geschichte sind letztendlich faszinierend.

Aber man merkt beim Lesen, dass Timothy Schneider eigentlich mehr wollte, dass er viel ehrgeiziger war, er wollte vielleicht eine totale Geschichte, auf jeden Fall eine vollendete Erzählung. Und das ist es, was ihm nicht gelungen ist, dafür sind die Teile zu unregelmäßig, sie passen nicht so richtig zu den vorgesehenen Löchern.

Aber das ist etwas, das eigentlich für niemanden wichtig sein sollte, weil "The Reconstruction of Nations" trotzdem als epochal eingestuft werden kann. Ich bin davon so fest überzeugt, dass ich -würde das in meinen Händen liegen - das Buch in allen Schulen der betroffenen Länder als Pflichtlektüre einführen würde. Es fällt mir wirklich schwer zu glauben, dass jemand ein extremer Nationalist werden kann, wenn er ein solches Buch gelesen hat.

(1) Snyder, Timothy, Nationalism, Marxism, and Modern Central Europe: A Biography of Kazimierz Kelles-Krauz, Harvard University Press, 1998 und Snyder, Timothy, "To Resolve the Ukrainian Question once and for All": The Ethnic Cleansing of Ukrainians in Poland, 1943-1947, in: Journal of Cold War Studies, Band 1, Heft 2 (1999).

Вот здесь есть несколько разделов книги, правда только на Беларуском языке

http://snyder.litvin.org/


Ссылка на тему: http://slavanthro.mybb3.ru/viewtopic.php?t=2202



Внимание! Если вы считаете, что темы с вашего форума не должны присутствовать в карусели тем или в карусели присутствует содержимое, нарушающее нормы общепринятой морали, либо действующего законодательства - напишите нам на abusereport@mybb2.ru
 

создать форум